Немного стриптиза, или Автопортрет в экстерьере

Теперь расскажу о себе. Оговорюсь сразу, так сказать. На всякий случай. 
 Никто не говорит, что описанное ниже — идеальный случай реализации врожденных векторных свойств, свидетельствующий о торжестве педагогики, интуитивно основанной на постулатах системно-векторного психоанализа (интуитивно — потому что когда я рос, системно-векторная психология была еще только в проекте).

Более того, не стоит даже предполагать, что в моем варианте все сложилось более благополучно, чем в описанных ранее историях моих знакомых и приятелей. Отнюдь.

Поэтому судить о том,  кому удалось прожить жизнь ярче и интереснее – просто не умно. Это совершенно другая история - скорее продолжение размышлений на тему того, как взрастить человека гармонично развитым и счастливым. Просто взгляд через призму новых знаний. Итак.

С детства я рос независимым и своенравным. Но уретральником назвать меня точно нельзя: во-первых я никогда не был вожаком дворовых мальчишек. Честно говоря, я вообще не помню — были ли такие в наших компаниях. Хотя, нет — точно были.

Вот один из них: вечная улыбка от уха до уха, распахнутый в любые морозы, и просто восхитительно обаятельный. И великодушный: помню как-то раз мы с ним сцепились (инициатором был я, а он был немного постарше, более сильный, да и ловкий). Так вот, он ограничился тем, что просто повалил меня на лопатки: «Сдаешься?!». Никаких разбитых носов или фингалов.

Во-вторых, я был малость трусоват. Нет, не то чтобы я убегал или сдавался без боя — дрался я ничуть не меньше других ребят (чаще проигрывая в баталиях). Просто наглость, внезапность или устрашающие действия оппонентов чаще всего вызывали во мне анальное оцепенение. Для того чтобы я ринулся в драку, мной должен был овладеть гнев - только тогда я забывал о своей трусости.

Вообще, нужно сказать, что спортивным я никогда не был. А вот сильным по-мышечному — да. Но научился пользоваться этим своим преимуществом только в старших классах — приятель-одноклассник помог: до того, техника кулачного боя была мне незнакома.

Ну а в-третьих, я никогда не жил по-уретральному, то есть полностью для других — так, редкие эпизоды патологического самопожертвования и безрассудности. Скорее это были попытки походить на героев любимых книг — смелых, отчаянных и благородных индейцев, рыцарей, ковбоев, путешественников и прочих капитанов немо и робинзонов.

То пацаном собаку спасал из огня (вышел погулять в новеньком костюмчике, а рядом с нашим домом горел сарай — вот я и сбивал пламя курточкой), то по балконам залезал на пятый этаж (приятель как-то забыл ключи дома). То с хулиганами сражался из-за незнакомой девушки в троллейбусе, а то из дома ушел на пару недель из-за разногласий с отцом – ночевал в подъездах (благо в то время понятие БОМЖ еще не вошло в наш обиход)...

А то отдавал себя полностью кому-то, но, не чувствуя взаимности, моментально забывал об альтруизме — включались кожное чувство меры, и анальное понимание справедливости.

Родители довольно быстро обнаружили, что спортсмен из меня никудышный. Поэтому на физической культуре они акцент никогда не делали. Меня больше интересовали книги — интерес к литературе мне привила бабушка (мать отца), затем его расширила моя мать.

Приезжая к нам в гости, бабушка каждый вечер перед сном пересказывала мне то сказки, то повести. Позже я начал читать сам, причем — по-звуковому взахлеб. Меня буквально силком выгоняли на улицу — я просто не мог оторваться от захватывающих историй... Зачитывался похождениями любимых героев с фанариком под одеялом…

Позже к этому добавилось изобразительное искусство: отец каждый Новый год разрисовывал гуашью окна, так и я постепенно приобщился — интересно же! Но тяга к живописи пропала, когда учитель рисования влепил мне пару за то, что я, якобы, пытался выдать за свою чужую работу (как сейчас помню - это была иллюстрация на тему Великой отечественной: танки горят, самолеты бомбят, все пылает, дым, окопы, «ежи»...).

А вот похвалил бы он тогда анального мальчика — глядишь, может и художником стал бы!

Вообще, к похвалам я был всегда неравнодушен. Лишь позже это анальное чувство уступило кожному: «ок, но лучше деньгами!». А еще, с детства рос демагогом — это подметил приятель отца, которому я как-то в семилетнем возрасте стал объяснять, почему позорно зевнул ферзя, и в итоге проиграл шахматную партию.

Зрительный вектор заставлял меня навзрыд рыдать о павших смертью храбрых югославских партизанах, Му-му или скорбеть по несчастным и обездоленным персонажам В. Гюго... Помнится, отцу с матерью порой было совсем непросто утешить судорожно всхлипывающего пацаненка... Да и что они могли сказать? «Это всего лишь книга или там кино?»...

Ой, а влюбчивым я каким был... Даже не знаю, что более в значительной степени привело к тому, что у меня в восьмом классе резко село зрение — то ли разбитое в очередной раз сердце (причем, девушек я никогда не оценивал с физической точки зрения), то ли то, что мама выкинула моего приблудного рыжего котика-а-а-а... Он, паршивец, гадил где не попадя.

А чуть позже в мою жизнь бурно ворвалась музыка. Причем, на гитаре и аккордеоне меня пытались научить играть сызмальства (и отец и бабка играли на этих музыкальных инструментах) — я всячески упирался. Несколько лет не прикасался вообще. А потом меня как-то отец отвел на концерт ВИА (так раньше называли исполнителей поп и рок-музыки). И все! Меня перемкнуло.

Сначала я несколько недель рисовал то, что увидел на концерте: длинноволосые дядьки, гитары, ударная установка... А затем, подключился к музицирующим по подъездам нашего дома мальчишкам — раньше такое времяпровождение было весьма популярно: соберется кодла, один бренчит и поет что-то на англоподобной тарабарщине, остальные просто стоят. Жильцы, помнится, были очень недовольны — вот мы и кочевали из одного подъезда в другой.

Так вот, я перестроил в шестиструнную гитару отца, ликвидировав как класс седьмую струну. И стал эхом — просто повторял то, что видел. Причем проделывал это с таким анально-звуковым фанатизмом, что через годик уже играл на бас-гитаре в школьном ансамбле. А еще через пару лет — на танцах. Музыка отнимала все свободное время: ежедневные репетиции, домашние упражнения для пальцев, выступления на публике...

Но и музыкальной карьере не суждено было состояться. Сами понимаете: чтобы научиться виртуозно владеть инструментом требуются просто титанические усилия – постоянные репетиции, самостоятельные многочасовые занятия… Вмешалась первая жена, поставившая ультиматум: «Или я, или — гитара!». Конечно, я выбрал женщину.

Вечно подающий большие надежды, и постоянно их не оправдывающий. Загорелся, увлекся и... вскоре потерял интерес. Так было в школе, в институте, да и порой во взрослой жизни. Этакий кожно-зрительный верхогляд.

А в детстве еще и врун — регулярно придумывал различные небылицы, дабы оправдать свое разгильдяйство. За что и был неоднократно лупцован строгим анальным папашей. Вместе с побоями угасли, нет, скорее просто замерли в зачаточном состоянии, достоинства кожного вектора, и, возможно, орального. Врать перестал, но и красиво говорить разучился (а ведь когда-то умел). Да и танцевать не научился. Хотя чувство такта, как было отмечено в свое время кем-то из коллег по музыкальному цеху, у меня врожденное. Бизнес - так тот вообще в семье был предметом крайнего осуждения и глобального презрения.

Короче, остались лишь незначительные всплески проявлений свойств этих векторов - к примеру, кожное чувство меры, ритма и времени, неприятие рутины, или, скажем, оральное непроизвольное аккомпанирование подгыкиванием (жена как-то заметила...) и пристрастие к необычным блюдам. А, ну и умение убедительно преподносить любую информацию (если сам в нее верю)...

Я мог бы еще долго рассказывать о себе, но суть не в этом. Все, что заложила в меня природа — надеюсь, теперь стало и так очевидным. Во мне всегда мирно уживались кожные замашки с анальной степенностью и систематичностью (причем все это замешано на мышечном векторе, хотя к земле меня никогда не тянуло). Зрительная эмпатия и звуковая замкнутость. Поэтому особых внутренних противоречий и мук совести я никогда не испытывал. Но развитыми мои вектора назвать вряд ли можно. Увы, как есть — так есть.